Службе эвакуации фонда BYSOL в январе исполнилось пять лет. За это время команда помогла эвакуироваться из страны тысячам людей, которым грозили репрессии и преследование «за политику». «Зеркало» на условиях анонимности поговорило с двумя сотрудниками службы и узнало, по какой причине силовики минувшим летом «как с цепи сорвались», кто сейчас чаще обращается за помощью в эвакуации и что значит жить двойной жизнью, когда нельзя поделиться ни успехами, ни провалами даже с самыми близкими.
Наши собеседники попросили называть их Федор и Павел. Настоящие ли это их имена, мы не знаем. Лица этих людей журналист «Зеркала» также не видел.
«Когда выехали, поняли, что у обычных людей сделать это самостоятельно нет шансов»
История службы эвакуации началась 3 января 2021 года. Сначала это была отдельная инициатива, не связанная с фондом BYSOL. Объединение произошло спустя полгода, в августе. Команда состояла из тех, кто сам прошел через тайный отъезд и понимал: без профессиональной поддержки обычные граждане просто не смогут выбраться из страны.
Федор объясняет, почему даже спустя столько лет они не могут рассказать подробности о своей группе.
— Мы в принципе не раскрываем ни количество наших сотрудников, ни где мы находимся, ни какой у нас прошлый опыт — потому что во многом это может нас деанонимизировать, — говорит мужчина. — Когда мы сами тайно покинули Беларусь, стало понятно, что у простых людей нет шансов уехать без определенных знаний и нет какой-то организации, которая могла бы им в этом помочь. Тогда мы и приняли решение заниматься этим.
Собеседник признается: никто не предполагал, что работа затянется на годы. Думали, что максимум за шесть месяцев ситуация в стране наладится и можно будет вернуться к прежней жизни. Но уровень репрессий оказался таким, что помощь необходима до сих пор.
Несмотря на колоссальную нагрузку, текучки кадров в службе практически нет. Федор отмечает, что найти замену сотрудникам крайне сложно:
— Людей с необходимым уровнем теоретических и практических знаний очень мало, — признается он. — Мы стараемся всячески бороться с тем, чтобы в нашей команде не было выгорания и все могли функционировать максимально эффективно и приносить пользу.
В команде нет жесткой вертикали власти. В сложных ситуациях, когда решение предполагает высокие риски или моральную дилемму, сотрудники собирают своеобразный консилиум, продолжает Федор.
— Мы поступаем как врачи: на совместной встрече решаем, как будем действовать. Чтобы в случае форс-мажорной или критической ситуации никто из сотрудников не получил психологическую травму, потому что из-за его решения пострадал человек, обратившийся за помощью.
«Провалы связаны с невыполнением договоренностей»
За пять лет работы в службу эвакуации поступило более двух тысяч заявок. Точное количество вывезенных из соображений безопасности Федор не называет, но утверждает, что неудачных случаев — единицы.
— Количество неудачных кейсов находится на грани статистической погрешности — это менее одного процента, — утверждает собеседник. — Чаще всего провалы связаны с невыполнением договоренностей и наших рекомендаций со стороны эвакуируемого. Например, человек не уведомил нас о каких-то критически важных моментах, и мы, соответственно, не заложили это в риски.
Павел добавляет, что успех операции во многом зависит от откровенности обратившегося за помощью.
— На самом деле очень важную роль играет знание максимально подробной информации о ситуации и человеке, вплоть до личностных черт характера, которые могут помешать, — объясняет специалист. — Бывают недопонимания и со стороны заявителя, и с нашей. Чаще всего это объясняется проблемами в коммуникации. Если такое происходит, то каждый раз мы пытаемся понять причину, чтобы в следующий раз ситуация не повторилась. Мы всегда ищем пути для увеличения вероятности успешного выезда.
Иногда недопонимание возникает из-за того, что люди неправильно оценивают происходящее, не понимая, что тайный выезд — это не VIP-трансфер, отмечают собеседники.
— Кто-то считает, что в срочную эвакуацию он может поехать с тремя чемоданами, их ему должны помочь поднести, встретить радушно и так далее, — рассказал Федор. — В таких случаях мы вежливо просим человека вспомнить, в какой ситуации он находится и нужно ли думать о его условных чемоданах. Обычно удается убедить, и собеседник начинает понимать, что все-таки его требования были перебором.
У BYSOL были случаи, когда спустя время после экстренной эвакуации человек возвращался в Беларусь, а потом просил еще раз помочь ему с выездом. Федор говорит, что в таких ситуациях фонд готов помогать снова, и он не считает это неправильным или пустой тратой денег.
— О целевом или нецелевом расходовании средств тут сложно говорить, потому что это гуманитарная и правозащитная история. Мы не оцениваем, как в бизнесе, эффективно ли оказывать помощь в той или иной ситуации. Как оценить, сколько стоит день свободы человека? — задает встречный вопрос Федор. — Как в случае любой заявки, при повторном обращении будет проведен анализ ситуации, взвешены все риски и только после этого — принято решение. Тут хотелось бы обратиться к тем, кто покинул Беларусь. Даже если вы не участвовали в акциях протеста и вами не интересуются силовики, это не означает что поездка домой безопасна.
«Человек раздумывает, но время работает против него»
Сотрудники службы эвакуации говорят, что иногда они получают запросы от людей, не до конца осознающих серьезность своего положения.
— Например, к человеку пришли с обыском, вызывали на беседу или его знакомого задержали, а они вместе ходили на протесты и попали на фото. Сейчас такое воспринимается довольно буднично, люди к подобному привыкли, — объясняет Федор. — К тому же силовики ведут себя спокойно и на первый взгляд даже дружелюбно — и в этом очень много коварства. В таких случаях человек действительно недооценивает риски и раздумывает, а стоит ли уезжать, хотя время работает против него.
Бывают случаи, когда обратившийся даже не до конца понимает, чем занимается служба эвакуации BYSOL. И в процессе разбирательства выясняется, что человек уже давно в поле зрения силовиков.
— Случается, приходят с просьбой помочь с визой, чтобы ездить в ЕС и обратно. Но когда происходит верификация, то выясняется, что, вероятно, человек находится в потенциально опасной ситуации. Причины тут могут абсолютно разные. Например, после участия в протестах или публикаций в интернете человека не задержали, но он попал в списки неблагонадежных, в результате чего не может трудоустроиться. Мы предупреждаем об угрозе и поясняем, что помогаем с выездом без возможности возвращения. В ответ можем услышать: «О, нет, не надо. Спасибо, до свидания, мне хорошо и так».
Собеседники говорят, что спецслужбы не раз пытались вскрыть маршруты эвакуации, используя самые разные методы:
— Обращались люди, которые, как мы были уверены, находились под контролем спецслужб. Но это не означает, что мы не станем такому человеку помогать. В таких ситуациях ищем возможность не слить наши маршруты, но и не оставить человека в беде. У всех ситуации разные. Кого-то легко запугать репрессиями в отношении членов семьи, кого-то еще чем-то. А если мы откажем, человека могут посадить. Поэтому ищем возможности отсечь его от хвоста и вывезти из страны, не подвергая риску.
За годы работы команда сталкивалась и с попытками обмана. Особенно много такого, как отмечает Павел, было в первые полгода-год работы их службы.
— Например, люди просили финансовую помощь у нас и одновременно в других организациях. Сейчас таких практически нет, они даже раз в год не появляются. Бывают случаи, когда люди под видом политической активности и преследования пытаются избежать наказания по каким-то реальным уголовным делам, не связанным с репрессиями.
«То, что до 2020-го вызывало негодование, сейчас стало нормой»
В первое время после начала протестов в службу эвакуации обращались много известных людей. Сейчас же портрет заявителя изменился, говорит Федор.
— Медийные личности покинули Беларусь в 2020—2021 годах, а после стало больше обычных людей. Это предприниматели, работники коммерческих или государственных структур, учителя, врачи. В маршах в 2020 году участвовали представители всех слоев общества — от рабочего до профессора, и с эвакуацией ситуация такая же. Пожалуй, только сейчас стало больше людей, которые уже прошли через заключение — отбыли свои сроки.
А еще сейчас люди не так остро реагируют на правовой беспредел. И это, по словам Федора, уже можно назвать отличительной чертой беларусов.
— Это заметно как у тех, с кем мы работаем, так и в обществе в целом: люди не так остро реагируют на нарушения со стороны силовых ведомств. Многое, что до 2020 года было за гранью разумного и вызывало справедливое негодование, сейчас стало нормой.
И еще одно интересное наблюдение от специалистов службы эвакуации BYSOL. Они говорят, что пять лет их работы была видна сезонность в проведении репрессий: осенью, зимой и весной силовики были более активны, в летнее время, вероятно по причине отпусков, преследований становилось меньше. Но в 2025 году все изменилось.
— Минувшим летом количество задержаний было высоким, потому что выходили пятилетние сроки давности по статье 342 УК за участие в протестах. Силовики прямо как с цепи сорвались. Сейчас мы видим, что возможностей продлить сроки действия 342-й статьи они не нашли, поэтому активнее стали использовать ст. 293 («Массовые беспорядки». — Прим. ред.) — она более тяжелая, и срок давности по ней составляет десять лет.
«Хочется рассказать о своих эмоциях, но некому»
Пять лет работы в режиме строгой секретности и постоянного напряжения сказываются на психологическом состоянии команды. Собеседники говорят, что справиться со всем помогает только осознание важности миссии. Так было и в ситуации со скандалом вокруг основателя фонда Андрея Стрижака.
— Каждый из нас переживал это по-разному, но, конечно, это было большим шоком, пришлось приходить в себя долгое время. Если бы не наша заточенность на людях, мы бы, наверное, уже давно повыгорали все. И это касается не Андрея, а в принципе того, через что нам приходится проходить эти пять лет.
Самым сложным испытанием остается изоляция от близких. Безопасность требует вести двойную жизнь.
— Мы оказались в ситуации, когда очень хорошо понимаем людей, которые занимаются агентурной деятельностью, — сравнивает Федор. — Почти все мы не сообщаем своим близким, где мы находимся, чем занимаемся и как работаем. К нам часто поступают кейсы, вызывающие шок. Изучая полученную информацию, невольно сам проживаешь произошедшую с человеком ситуацию. Психологически в одиночку это очень сложно. Появляется потребность поговорить. Хочется рассказать о своих эмоциях, но некому. Невозможно поделиться ни горем, ни радостью от каких-то успехов.
